Как известно, в годы гражданской войны на станции Унеча был сформирован первый советский украинский полк, командиром которого был знаменитый Николай Щорс.

Однако, мало кто знает, что в те лихие годы именно здесь, в Унече, Щорс встретил и свою судьбу. Звали ее Фрума Ефимовна Хайкина.

Эта статья посвящена жене легендарного красного командира.

Фрума Ефимовна Хайкина (Ростова-Щорс). Родилась в феврале 1897 года в г. Новозыбкове Черниговской губернии. По национальности еврейка. Как известно, в Новозыбкове до революции проживала весьма большая еврейская диаспора.

После переворота 1917 года Хайкина оказалась в стане большевиков. С первых же революционных лет она работает в ЧК – Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Зимой 1917/1918 года из китайцев и казахов, ранее нанятых Временным правительством на железнодорожные работы и оставшихся теперь без средств к существованию, большевики сформировали вооруженный отряд ЧК. Отряд разместили в Унече под началом Ф. Хайкиной. С этого времени она вошла в историю нашего города как глава унечской ЧК.

Одновременно Хайкина являлась членом Унечского ревкома (высшего органа гражданской и военной власти) и была фактически первым лицом на станции и ее ближайших окрестностях.

Хайкина появилась в Унече немного  раньше, чем Щорс. Будущий командир Богунского полка прибыл на станцию весной 1918 года. Хайкина к этому времени уже вовсю хозяйничала в Унече. Глава местной ЧК и командир полка не могли не встретиться на маленькой станции. Поздней осенью 1918 года Хайкина вышла замуж за Щорса. С этого времени она не расставалась с мужем до самой его гибели. После унечской «чрезвычайки» она возглавляла службы ЧК при воинских формированиях под командованием Щорса.

После Октябрьского переворота Россию навсегда покидали десятки тысяч людей. Многие бежали в Украину и путь их зачастую проходил через Унечу. Осенью 1918 года через здешние места следовала группа эмигрантов, среди которых оказались известные литераторы Аркадий Аверченко и Надежда Тэффи (наст. фамилия Лохвицкая). О впечатлениях от пребывания в Унече оба писателя спустя время поведали в своих литературных трудах. Впечатления эти, судя по всему, были не из приятных.

Аверченко описал свое пребывание в большевистской Унече в свойственной для него саркастической манере:

«…Ты тогда  же отдал приказ задержать  меня на ст. Зерново, но  я совсем  забыл тебе  сказать перед  отъездом, что поеду через Унечу. Не ожидал ты этого? Кстати,  спасибо тебе. На Унече твои коммунисты приняли меня замечательно. Правда, комендант Унечи - знаменитая курсистка товарищ Хайкина сначала хотела меня расстрелять. - За что? - спросил я.  -  За   то,  что  вы  в   своих  фельетонах  так  ругали большевиков. Я ударил себя в грудь и вскричал обиженно:   - А вы читали мои самые последние фельетоны?    - Нет, не читала.    - Вот то-то и оно! Так нечего и говорить!  А что "нечего и говорить",  я, признаться, и сам не знаю, потому что в последних фельетонах - ты прости, голубчик, за резкость - просто писал, что большевики - жулики, убийцы и маровихеры... Очевидно,  тов.  Хайкина  не  поняла  меня,  а  я  ее  не разубеждал. Ну вот, братец ты мой – так я и жил. Выезжая из Унечи, я потребовал себе конвой, потому что надо было переезжать нейтральную зону, но это была самая странная нейтральная зона, которую мне только приходилось видеть в жизни. потому что по одну сторону нейтральной зоны грабили только большевики, по другую только немцы, а в нейтральной зоне грабили и большевики, и немцы, и украинцы, и все вообще, кому не лень. Бог её знает, почему она называлась нейтральной, эта зона. Большое тебе спасибо, голубчик Володя, за конвой – если эту твою Хайкину ещё не убили, награди её орденом Красного Знамени за мой счёт...».

(«Приятельское письмо Ленину от Аркадия Аверченко»).

А вот, что запомнилось Тэффи:

«Приехали на пограничную станцию (Унечу) вечером. Было холодно, хотелось спать. Что-то нас ждет? Скоро ли выпустят отсюда и как поедем дальше? Гуськин с Аверченкиным «псевдонимом» ушли на вокзал для переговоров и выяснения положения, строго наказав нам стоять и ждать. Ауспиции были тревожны. <…> Ждали долго. Наконец показался Гуськин. Не один. С ним четверо. Один из четырех кинулся вперед и подбежал к нам. <…> - Вы Тэффи? Вы Аверченко? Браво, браво и браво. Перед вами комиссар искусств этого местечка. Запросы огромные. Вы, наши дорогие гости, остановитесь у нас и поможете мне организовать ряд концертов с вашими выступлениями, ряд спектаклей» <…> Вас никогда не пропустят через границу, если я об вас не попрошу специально. А почему я буду просить? Потому что вы отозвались на нужды нашего пролетариата. Тогда я смогу даже попросить, чтобы пропустили ваш багаж!.. Тут неожиданно выскочил Гуськин и захлопотал: — Господин комиссар. Ну конечно же, они соглашаются. <…> 
— Стойте здесь. Мы сейчас все устроим! — воскликнул Робеспьер и побежал заметая следы бобрами. Три фигуры, очевидно, его свита, последовали за ним.

-  Попали! В самое гнездо! Каждый день расстрелы... Три дня тому назад — сожгли живьем генерала (по распоряжению Хайкиной – в наказание за обнаруженные керенки, зашитые в подкладку, см. ниже). Багаж весь отбирают. Надо выкручиваться.

— Пожалуй, придется ехать назад, в Москву.

— Тсс!.. — шелестел Гуськин. — Они вас пустят в Москву, чтобы вы рассказали, как они вас ограбили?  Так они вас не пустят! — с жутким ударением на «не» сказал он и замолчал. 

<…>
Устроились. 
Мне с актрисами дали отдельную комнату. Аверченку взял к себе заика, «псевдонимов» упрятали в какую-то кладовку. Дом был тихий. По комнатам бродила пожилая женщина, такая бледная, такая измученная, что, казалось, будто ходит она с закрытыми глазами. Кто-то еще шевелился на кухне, но в комнату не показывался: кажется, жена заики. Напоили нас чаем. 

— Можно бы ве-э-э-тчины... — шепнул заика. — Пока светло...

— Нет, уже стемнело, — прошелестела в ответ старуха и закрыла глаза.

— М-ма-м-маша. А если без фонаря, а только спички...

— Иди, если не боишься.

Заика поежился и остался. Что все это значит? Почему у них ветчину едят только днем? Спросить неловко. Вообще, спрашивать ни о чем нельзя. Самого простого вопроса хозяева пугаются и уклоняются от ответа. А когда одна из актрис спросила старуху, здесь ли ее муж, та в ужасе подняла дрожащую руку, тихо погрозила ей пальцем и долго молча всматривалась в черное окно. <…> Хозяйка  принесла нам чаю, хлеба, ветчины. И шепотом:  — Зять достал ее на рассвете. Она спрятана в сарае. Ночью, если пойти с фонарем, — донесут. А днем тоже увидят. Придут обыскивать. У нас каждый день обыски. <…>

Хозяйка уходит. Я приоткрываю дверь, подзываю Гуськина:

— Гуськин, скажите, все благополучно? Выпустят нас отсюда? — шепотом спрашиваю я. 
— Улыбайтесь, ради бога, улыбайтесь, — шепчет Гуськин, растягивая рот в зверской улыбке, как «L’homme qui rit» — Улыбайтесь, когда разговариваете, может, кто, не дай бог, подсматривает. Обещали выпустить и дать охрану. Здесь начинается зона в сорок верст. Там грабят. 
— Кто же грабит?

— Ха! Кто? Они же и грабят. Ну а если будут провожатые из самого главного пекла, так они таки побоятся. Одно скажу: мы должны отсюда завтра уехать. Иначе, ей-богу, я буду очень удивлен, если когда-нибудь увижу свою мамашу. Мысль была сложная, но явно неутешительная. 
— Сегодня весь день сидите дома. Выходить не надо. Устали и репетируют. Все репетируют, и все устали. 

— А вы не знаете, где сам хозяин? 

— Точно не знаю. Или он расстрелян, или он бежал, или он здесь под полом сидит. А то чего они так боятся? Весь день, всю ночь двери и окна открыты. Отчего не смеют закрыть? Почему показывают, что ничего не прячут? Но чего нам с вами об этом думать? И чего об этом рассуждать? Что, нам за это заплатят? Дадут почетное гражданство? У них тут были дела, такие дела, которые пусть у нас не будут. Этот заикаться стал отчего? Три недели заикается. Так мы не хотим заикаться, мы лучше себе уедем с сундучками и с охраной.  
<…>  
— Не смотрите на меня, смотрите себе на дождик, — бормотал Гуськин. 
Огляделся, обернулся, успокоился и заговорил:

— Я таки кое-что узнал. Здесь главное лицо — комиссарша X. 
Он назвал звучную фамилию, напоминающую собачий лай (Хайкина/Хавкина). 
— X(айкина) — молодая девица, курсистка, не то телеграфистка — не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая — как говорится, ненормальная собака. Звер, — выговорил он с ужасом и с твердым знаком на конце. — Все ее слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает. А когда ночью у насыпи [расстреливают], то это уже не она [там работал, как видно, ревком]. И ни в чем не стесняется. Я даже не могу при даме рассказать, я лучше расскажу одному господину Аверченке. Он писатель, так он сумеет как-нибудь в поэтической форме дать понять. Ну, одним словом, скажу, что самый простой красноармеец иногда от крылечка уходит куда-нибудь себе в сторонку. Ну, так вот, эта комиссарша никуда не отходит и никакого стеснения не признает. Так это же ужас! 
 
Он оглянулся.

— Повернем немножечко в другую сторону.

— А что насчет нас слышно? — спросила я.

— Обещают отпустить. Только комиссарша еще не высказалась. Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать — нашла керенку: в лампасы себе зашил. Так она говорит: «На него патронов жалко тратить... Бейте прикладом». Ну, били. Спрашивает: «Еще жив?» «Ну, — говорят, — еще жив». «Так облейте керосином и подожгите». Облили и сожгли. Не смотрите на меня, смотрите на дождик... мы себе прогуливаемся. Сегодня утром одну фабрикантшу обыскивали. Много везла с собой. Деньги. Меха. Бриллианты. С ней приказчик ехал. А муж на Украине. К мужу ехала. Все отобрали. Буквально все. В одном платье осталась. Какая-то баба дала ей свой платок. Неизвестно еще, пропустят ее отсюда или... [Пропустили, только тяжело ранили штыком. см. ниже]. <…>

[перед началом концерта] — Смотрите на эту, вон — в первом ряду, посредине... — шепчет Гуськин. — Это она. Коренастая, коротконогая девица, с сонным лицом, плоским, сплющенным, будто прижала его к стеклу, смотрит. Клеенчатая куртка в ломчатых складках. Клеенчатая шапка. 
— Какой звер! — с ужасом и твердым знаком шипит мне на ухо Гуськин. 
«Зверь?» Не нахожу. Не понимаю. У нее ноги не хватают до полу. Сама широкая. Плоское лицо тускло, точно губкой провели по нему. Ничто не задерживает внимания. И нет глаз, нет бровей, нет рта — все смазано, сплыло. Ничего «инфернального».  <…> Какие сонные глаза. <…> стала мутно и сонно глядеть <…>  
 
[Отъезд] К нам подъезжают еще две телеги. В одной семейство с детьми и собаками. В другой — полулежит очень бледная женщина, закутанная в байковый платок. С ней мужчина в тулупе. Женщина, видно, тяжелобольная. Лицо совсем неподвижное, глаза смотрят в одну точку. Ее спутник бросает на нее быстрые, беспокойные взгляды и, видимо, старается, чтобы никто на нее не обратил внимания, закрывает ее собою от наших глаз, вертится около телеги.

— Ох, ох, ох! — говорит всезнающий Гуськин. — Это та самая фабрикантша, которую обобрали. 

— Отчего же она такая страшная? 

— Ей прокололи бок штыком. Ну, они делают вид, что она себе здорова и ни на что не жалуется, а сидит себе и весело едет на Украину. Так уж и мы будем им верить и пойдем себе к своим вещам <…>».

(Тэффи. Воспоминания // Тэффи. Тонкие письма: Рассказы, Воспоминания. - СПб.: Азбука-классика, 2003): 

О жестокости Хайкиной известно не только по воспоминаниям Тэффи. На сайте radimich.narod.ru выложены мемуары очевидцев событий того времени:

«По борьбе с контрреволюцией и белогвардейщиной внутри страны и разными врагами советской власти была создана Всероссийская Чрезвычайная комиссия (В.Ч.К.). Ее возглавил соратник и ученик В.И. Ленина Феликс Эдмундович Дзержинский. В городах и селах страны были организованы такие отряды. Их возглавляли самые смелые и решительные люди-коммунисты, которые были энтузиастами, честно выполняли свой долг перед Родиной. Таким представителем в Унечу была послана с отрядом Фрума Хайкина. В ее отряд кроме русских входили китайцы, казаки и другие народы разных национальностей, готовых защищать свою Родину и отдать за нее, если потребуется и жизнь. Китайцы, казахи, киргизы были согнаны Временным правительством на строительство и восстановление железных дорог и под революционным настроением перешли на защиту советской власти. Фрума Хайкина небольшого роста, черненькая, худенькая - смелый и энергичный командир - гроза буржуазии. Она жестоко расправлялась с врагами советской власти. Достаточно ей узнать чуждое настроение белогвардейца или буржуа-эксплуататора: "Расстрел"! - приказывала Фрума. И китайцы эту миссию выполняли безотступно.»

Если от всего этого отбросить ура-революционный пафос, то вырисовывается образ весьма жестокой, бескомпромиссной и склонной к произволу начальницы. Этакий местного розлива Мартын Лацис в юбке.

В рукописи «Воспоминание железнодорожника ст. Унеча Зап. ж.д. Ф.Т. Васеко» (radimich.narod.ru)  о Хайкиной говорится:

«После оккупации Украины немцами и наступления их от Гомеля до ст. Клинцы и разъезда Песчаники в Унечу стали стекаться для отражения отряды красногвардейцев. Унеча стала ареной борьбы. Ввиду близости фронта стали появляться переодетые офицера и генералы для эмиграции, каковых до 200 человек было расстреляно. В то же время Унече появилась с отрядом китайцев некто Хайкина каковая своими суровыми мерами навела страх не только на спекулянтов и эмигрантов но и на Богунский полк красногвардейцев (многих из солдат расстреляла). Каковые восстали и желая убить ее и китайцев, но она бросив бомбу в отряд солдат бежала».

Рассказ о восстании солдат против Хайкиной относится к событиям конца сентября 1918 года, когда в Богунском полку вспыхнул мятеж, подавленный Щорсом. Наверняка, Хайкина, как глава ЧК, принимала в подавлении мятежа самое активное участие, что еще больше сблизило ее со Щорсом.

Сведения о Хайкиной есть также в сборнике исторических очерков «Тихая моя родина»:

«Унечская ЧК, руководимая Фрумой Хайкиной, вела непримиримую борьбу с контрреволюционерами. Через Унечу к немцам потоками тянулись эмигранты. Они везли с собой золото, драгоценности, которые унечские чекисты конфисковывали. Чекисты вылавливали немецких и гайдамацких шпионов, диверсантов, принимали меры к уничтожению банд, которыми тогда кишели окружающие леса; вели борьбу с дезертирами и спекулянтами».

Поздней осенью 1918 года, когда немецкие войска начали отходить на запад, Хайкина, уже в статусе жены комполка, следовала за Щорсом и занималась «наведением революционного порядка» на территориях, освободившихся от немцев.

О том, как она делала это в соседних Клинцах, сохранились воспоминания клинцовского краеведа П.М. Храмченко (книга "Мои Клинцы"):

«По воспоминаниям моих близких и знакомых людей старшего поколения, после освобождения Клинцов от немцев и гайдамаков революционный порядок в посаде устанавливала жена Щорса – Фрума Хайкина (Щорс). Это была решительная и смелая женщина. Она разъезжала в седле на лошади, в кожаной куртке и кожаных штанах, с маузером на боку, который при случае пускала в дело. Ее называли в Клинцах “Хая в кожаных штанах”. В ближайшие дни под ее началом выявили всех, кто сотрудничал с гайдамаками (т.е. с гетманским режимом, правившим Украиной во время немецкой оккупации в 1918 г.) или сочувствовал им, а также бывших членов Союза Русского Народа (СРН) и расстреляли на Ореховке, на поляне за Горсадом. Несколько раз поляна обагрялась кровью врагов народа. Уничтожалась вся семья, не щадили даже подростков. Тела расстрелянных людей были похоронены слева от дороги на Вьюнку, где в те годы заканчивались дома посада. Так начиналась гражданская война!» 

В начале осени 1918 года в газетах гетманской Украины появилось сообщение о том, что «Рая Хавкина», глава Унечинской ЧК, поймана и повешена в Новозыбкове немцами. В сентябре – октябре 1918 года Владимир Амфитеатров, живший в то время в Харькове, записывает в своем дневнике и это сообщение, и истории о Хайкиной вообще (В. Амфитеатров-Кадашев. Страницы из дневника // Минувшее 20. 1996. С. 515-518 ): 

«В газетах сообщение немецкого командования о том, что в Новозыбкове по приговору военно-полевого суда повешена Рая Хавкина, 22-х лет, - за шпионство. Погибла личность примечательная; сожаления, однако, ее смерть не вызывает, так как виселица, несомненно, наилучшая награда ее талантам. Хавкина занимала пост пограничного комиссара Чрезвычайки в Унече и отличалась 1) свирепостью, 2) честностью: она не присваивала себе ограбленных с проезжающих вещей, но, собрав достаточную их толику, отвезла в Москву и повергла к стопам Ленина (это было незадолго до покушения Каплан). В Москве были так удивлены, что долго не хотели верить: еще бы, нашлась честная чекистка! Свирепость Хавкиной при допросах лиц подозрительных достигла неимоверных размеров: она, например, делала бритвой надрезы на теле допрашиваемых и поливала эти царапины одеколоном.

В Харькове сейчас живет одна дама, сын которой, 13-летний мальчик, до сих пор, хотя уже более месяца прошло с тех пор, как она в Харькове, не может оправиться от последствий хавкинского обращения. Перед отъездом из Москвы на вокзал кто-то из провожающих привез этому мальчику небольшую французскую записку от его старой гувернантки. В записке не было ничего, кроме нескольких ласковых слов. Мальчик прочел записку и спрятал в сапог, забыв даже о ней. На границе в Унече им сначала повезло: Хавкина была в добром настроении и выпустила их почти без осмотра. Но, к несчастью, в последний момент она приметила листок, торчащий из голенища у мальчика. Заинтересовавшись, Хавкина извлекла листок и, так как по-французски не разумела, потребовала перевода. Мать мальчика перевела. Но так как никто из большевиков, по незнанию языка, не мог подтвердить перевода, то Хавкина велела арестовать и даму и мальчика, а вечером на допросе потребовала настоящего перевода. Дама клялась и божилась, что перевод верный, Хавкина не верила и грозила «своими мерами», то есть пыткой. Так как дама, при всем желании, не могла убедить злодейку, то в результате началась пытка, утонченная и гнусная. Понимая, что мучение сына для матери будет тяжелее, чем самые горшие страдания, Хавкина, приказав крепко держать несчастную женщину, велела растянуть мальчика на скамье и пороть. Тщетно билась и умоляла о пощаде несчастная мать - мальчика беспощадно секли розгами, а потом сама Хавкина, в садистическом безумии, хрипло выкрикивая какие-то слова, с горящими глазами схватила тяжелую плеть и принялась стегать окровавленное тело мальчика. Насколько безжалостна была порка, показывает то, что после ее окончания голенища сапог несчастного мальчика были полны кровью. На другой день повторилось то же самое - мальчика секли на глазах матери, пока он не лишился чувств (между прочим, мальчик был крепкий, здоровый, сильный). На третий день Хавкина, призвав несчастных страдальцев, объявила, что, если они не дадут «настоящего перевода», она прикажет сечь мальчика шомполами, пока его не запорют насмерть, а потом велит расстрелять мать. Нервы матери не выдержали, она упала в обморок. Это и спасло их. Пока ее приводили в чувство, в комнату, где происходила расправа, явилась другая чекистка, подруга Хавкиной, до сих пор отсутствовавшая. Случайно оказалось, что она знает французский. Хавкина дала ей записку, она подтвердила правильность перевода - и Хавкина, не без раздражения, распорядилась освободить страдальцев. Но положение несчастной дамы было все-таки невыносимо: у нее отобрали все вещи и все деньги, -и она осталась на улице Унечи с сыном, который после истязания не мог сделать ни шагу. К тому же тревожила, мучила мысль: а вдруг Хавкина опять переменит милость на гнев и снова велит арестовать, для новых мук. Необходимо было бежать, а как убежишь? По счастью, нашелся добрый человек, еврей, который, сжалившись над несчастными, украдкою на подводе перевез их на немецкую сторону. Этот случай мне рассказала молоденькая актрисочка, сама побывавшая в лапах Хавкиной всего недели полторы назад. Хотя актрисочка (не знаю ее фамилии, зовут Наташей) отделалась легче и по натуре, видимо, существо кроткое, тем не менее, узнав о смерти Хавкиной, она перекрестилась и сказала: «Нехорошо радоваться чужой смерти, но слава Богу, что этого зверя больше нет в живых!» История актрисочки тоже прелюбопытная. Она ехала с компанией миниатюрных актеров, в числе коих имелся «уrадыватель мыслей». В Унече они успели сунуть взятку, и их хотели было пропустить с багажом, мгновенно. Но вдруг, рассказывает Наташа, на платформу, где мы стояли, вышла молодая женщина, хорошенькая, высокая, со странными зелеными, какими-то пустыми глазами, очень ярко выраженная еврейка, одетая в солдатскую гимнастерку, короткую юбку, высокие сапоги. На поясе револьвер, в руках плетка. Это была Хавкина. Почему-то она заподозрила в нас контрреволюционеров, и все наши труды и взятки пропали даром. Нас арестовали и повели в Чрезвычайку. Здесь мы долго убеждали Хавкину в своей аполитичности. Она не верила. В разговоре мы упомянули о присутствии среди нас угадывателя мыслей. Хавкина улыбнулась и сказала: «Хорошо, вот если он угадает мои мысли, я вас отпущу. А если нет - всех к стенке!» Вероятно, мы погибли бы, если бы, к счастью, нас, ввиду переполнения арестных помещений, не разместили на селе, где мы успели собрать некоторые сведения и сплетни о Хавкиной. Оказывается, что у нее был любовник совершенно противоположных взглядов, ныне сражающийся в Добрармии. Угадыватель решил идти va banque. Да, я забыла сказать, что для пущего удобства угадыватель все время притворялся французом, не понимающим по-русски (на деле он был одесский еврей и говорил по-русски не хуже нас с вами). И вот на другой день разыгралось следующее. Мы пришли к Хавкиной. Угадыватель взял ее за левую руку и, с сосредоточенным видом, медленно выдавливая слова, начал говорить. Я переводила, тоже, по возможности, медленнее, все время его переспрашивая, чтоб дать ему время старательнее обдумывать слова. Сначала он нес какую-то ерунду. А потом вдруг сразу, быстро: «Вы думаете о вашем любовнике! Он в Белой армии! Вы думаете о нем день и ночь!» Хавкина вздрогнула, словно ее вытянули хлыстом, покачнулась, побледнела, крикнула: «Дальше! Но наш угадыватель, не будь дурак, отбросил ее руку и с криком «не могу больше!» повалился на землю в совершенном изнеможении. Хавкина круто повернулась, крикнула: «Дать им пропуск!» и ушла. Тут мы обнаглели; решили: надо выручать багаж. Делегаткою к Хавкиной послали меня. Она сидела за столом, злая, сумрачная, расстроенная. Я ей объяснила, в чем дело; она посмотрела на меня пустыми глазами, спросила резко, на «ты»: «Ты жива?» Я растерялась. «Ну, и благодари судьбу, а не лезь ко мне с глупостями. Пошла вон!» Так мы багажа и не получили.

Брусиловский, издатель «Анчара», знакомый с немцами, рассказывает со слов какого-то лейтенанта, что конец Хавкиной был подстроен. Немецкие пограничные офицеры, возмущенные ее зверствами, решили положить им конец, и, выследив однажды, когда она с небольшим конвоем объезжала нейтральную полосу, перешли границу и взяли ее в плен, предъявив ей обвинение в том, что она поймана на украинской территории как шпионка. Это было неверно, но не в том заключалось дело. Ее отвезли в Новозыбков (протест большевиков, присланный из Унечи, остался без последствий), военно-полевой суд мгновенно вынес смертный приговор, и Хавкину повесили на путях ст. Новозыбков, причем вместо виселицы на сенных весах. Перед смертью эта жестокая женщина безумно струсила, отбивалась от солдат, пыталась бежать, так что ее пришлось на руках поднять до петли».

Однако, слухи о смерти Хайкиной оказались сильно преувеличенными. Она не была в плену у немцев. Из Унечи вместе со Щорсом она  проследовала на Украину, где сопровождала командира до самой его гибели. После  гибели Щорса она настояла на том, чтобы тело мужа было вывезено подальше от Украины, дабы петлюровцы, в случае возможного отступления большевиков с Украины, не обнаружили погребения и не надругались над телом. Выбор по неизвестной причине пал на далекую Самару.

Сама Хайкина писала в собственных воспоминаниях о Щорсе (в сборнике «Легендарный начдив», 1935 г.):

"...Бойцы, как дети, плакали у его гроба. Это были тяжелые времена для молодой советской республики. Враг, чувствовавший близкую гибель, делал последние отчаянные усилия. Озверевшие банды жестоко расправлялись не только с живыми бойцами, но издевались и над трупами погибших. Мы не могли оставить Щорса на надругательство врагу... Политотдел армии запретил хоронить Щорса в угрожаемых местностях. С гробом товарища поехали мы на север. У тела, положенного в цинковый гроб, стоял бессменный почетный караул. Мы решили похоронить его в Самаре".

Впрочем, есть и другая версия. Многие щорсовцы считали, что тело их начдива увезли так далеко потому, что надеялись таким способом поскорее вытравить память о нем. А заодно и навсегда скрыть тайну его гибели».

После гибели Щорса и окончания Гражданской войны Хайкина работала на различных должностях, в том числе и в Народном комиссариате просвещения,  После 1935 года, когда по указанию Сталина советский агитпроп начал делать из Щорса «всенародно любимого революционного героя», Хайкина, на правах вдовы начдива  приняла самое активное участие в этой кампании. С этого времени она начинает использовать фамилию Ростова-Щорс и в дальнейшем активно эксплуатирует статус «вдовы легендарного комдива».

Ф. Ростова-Щорс с портретом мужа

Уже после гибели Щорса Хайкина родила от него дочь – Валентину, которая впоследствии стала женой известного советского физика, академика Исаака Халатникова, который под руководством знаменитого Ландау работал над разработкой советской атомной бомбы.

Из книги И.М. Халатникова «Дау, Кентавр и другие (Top nonsecret)»:

«Будучи студентом-отличником, я как-то получил в университете путевку в дом отдыха под Киевом, в Ворзеле, такое хорошее дачное место. И в этом доме отдыха я познакомился со студенткой МГУ. Она жила в Москве, но наше знакомство продолжилось, я навещал Валю в сороковом и сорок первом году, когда приезжал в Москву сдавать экзамены теорминимума. Когда началась война, Валя с матерью уехала в эвакуацию в Куйбышев, работала там на авиационном заводе. Она вернулась оттуда в 1942 г. Я тогда уже служил в штабе зенитного полка, который стоял на Калужском шоссе. Валя навещала меня там, а в 1943 г. мы поженились. В 1944-м родилась наша старшая дочь Лена. Моя теща в 1940 г. как вдова героя Гражданской войны Николая Щорса получила квартиру в «доме правительства» на набережной после того, как о Щорсе вспомнил Сталин. Некоторые наивные люди считали, что если я живу в доме правительства, то могу, просто перейдя Каменный мост, свободно ходить в Кремль, чуть ли не к самому товарищу Сталину. Это, естественно, относится к области ненаучной фантастики. Я не то что в ЦК, но даже в райкоме партии за все годы советской власти ни разу не был.»

Оттуда же (о болезни Ландау):

«Также возникали сложности с лекарствами. Кроме мочевины, которую по воздуху доставили из Лондона, требовались в больших количествах разные другие лекарства, многие из которых можно было найти только в Кремлевской аптеке. Однако рецепты, выписанные на имя Л. Ландау, в этой аптеке к обслуживанию не принимались, так как – «не наш контингент». Но и здесь нашелся нетривиальный выход. Мать моей жены, Ф.Е. Ростова-Щорс, была членом КПСС с дооктябрьским (ранее 1917 года) стажем, и имела право на обслуживание в данной аптеке, причем бесплатно. Все рецепты стали выписывать на ее имя, и таким образом решили проблему лекарств для не принадлежащего к контингенту Ландау. Комментарии, я думаю, излишни.».

Википедия сообщает, что Ф. Хайкина (Ростова-Щорс) скончалась в 1977 году. Похоронена в Москве. 

При подготовке страницы использованы источники:

unecha.net

wirade.ru

zn.ua

radimich.narod.ru

"Тихая моя родина..." Сборник историко-краеведческих очерков. - Брянск: Издательство - ТОО "Придесенье", 1997 г.

и некоторые другие сетевые источники